- А может, это любовь,- сказал он, хотя и негромко, однако вызывающе, настраиваясь на известную ноту перепалки и скандала, который мог бы сейчас в очереди возникнуть. Мог бы - но не возник. Очередь молчала. Терехов не без некоторой гордости глядел поверх молчащих голов; пот на лбу его и на лице остыл быстро и разом, как и должен пот остывать в такую минуту.

Тем не менее: едва они, от людей и чужих глаз отстранившиеся, прошли по улице несколько шагов, его затрясло, задергало изнутри, и, уже не удивляясь себе, он бросал ей слово за словом:

- Да что же ты виснешь без конца - виснешь! виснешь!..

- А? - она растерялась.

- А, б, в,- передразнил он,- надо же уметь себя вести. Не умеешь, так хотя бы догадывайся, что хорошо; а что плохо!

Она вжала голову в плечи, заплакала; а когда пришли, стала уговаривать его лечь и поспать - решила, что он, дерганый, перенервничал в своей последней командировке (он действительно недавно только вернулся и сам же ей рассказывал, что поездка была хлопотливой).

- Ложись,- уговаривала она,- отоспись хорошенько. Сокол мой.

Валя резала щавель, перья лука, морковку и что-то напевала невыразительное - после того похода в гастроном прошло уже около месяца.

- Обед готовишь? - спросил Терехов, хотя что же тут было спрашивать.

- Ага,- откликнулась она.

Он же думал о том рослом парне, вдруг встреченном, о Вале, о ее жизни,- думал он вяло, и притом ему было довольно ясно, что все это думается, чтобы не думать еще об одном человеке, чуть ли не главном,- о себе. О себе и о ней. О том, к примеру, почему он ее стесняется и какой ему в этом урок или укор, и, если уж до конца и впрямую,- почему Валя вполне и без оговорок устраивает

его в этой комнате, в этой постели, и почему же ни шага в сторону от этой комнаты, ни полшага.

- Валя, - так бы между прочим и даже будто бы ворчливо сказал он,- ты уж одевайся получше. Свитерок, что ли купи поэффектнее.