- А ничего, - заявил Букреев и приоткрыл один глаз.

Лицо Фирсова вытянулось и стало похоже на неспелый огурец.

Глаз медленно захлопнулся, и Букреев внезапно замурлыкал:

- Есть человечек. Тобой интересуется. Согласишься - окажешься в раю.

- Кто?

- Пока неважно. Главное - согласие.

- Согласен! - ни секунды не медлил Фирсов. - Согласен, Витек, согласен! Что я должен делать?

- Да ничего, - Букреев держал сигарету, картинно отставляя в сторону мизинец. - В баньку сходить, спинку человечеку потереть, массажик сделать. Короче, при бане будешь.

- Но я... я... я... не умею.

- Он научит, - промурлыкал Букреев и распахнул плотоядные глаза, облизывая ими измученного непростой солдатской жизнью земляка. - Подкормит тебя, отогреет. Мальчик ты - самый смак.

Шелковистая интонация медового голоса коконом обволакивала Фирсова. Последние бархатные нотки оформили смутные догадки в четкую, завершенную мысль.

Фирсову стало страшно. Ему показалось, что Букреев - это жирный паук, который разбросал вокруг свою паутину, а теперь тянет ее на себя, стараясь намертво захлестнуть ею Фирсова. О ребятах подобной ориентации он знал понаслышке, а столица просветила и в том, что даже Петр Ильич Чайковский относился к этой кодле. И вот сейчас один из нее сидел рядом, а другой - то ли прапорщик, то ли офицер - тянулся к нему, распахивая потные, мерзкие объятия.

Москвич понял, какой ценой ухватил место Букреев, и его начало мутить.

Солдат встал и попятился.

- Я... я... так не согласен... Я... я... не хочу.

Карамельные глазки Букреева вмиг затвердели, как эпоксидный клей, и налились яростью.

- А ты как хочешь? На халяву? Задарма? Не выйдет! - он вскочил из-за стола.

Фирсов опрометью бросился к дверям, рванул щеколду и выпрыгнул на улицу, залитую ярким светом. За спиной в черном проеме тяжело дышал Букреев.

- Скажешь кому - убьем, - пискнул он и тут же натянуто хихикнул. Смотри, не просчитайся, мальчонка.