- Умер, - повторил врач приехавшему офицеру и махнул фельдшерам. - В "холодильник" его.

Носилки подняли с земли. Рука убитого, свесившись, сползла с груди. Пальцы покрыты засохшей корочкой крови, словно на кисть надели коричневую перчатку. Рука покачивалась в такт шагам. И показалось в тот момент Фирсову, что убитый не только машет ему на прощание, но и зовет за собой.

Офицер и трое солдат с бэтээра растерянно смотрели вслед.

- Надо было быстрее гнать, - сказал солдат со свалявшимися волосами. Это я виноват. Но ведь я постоянно думал, что ему будет больно, и поэтому скидывал скорость на поворотах.

- Не твоя вина. Моя, - ответил офицер и медленно стащил панаму с головы. - Это я виноват. Все тебе говорил, чтобы ты не бесился, не гнал, не то все мы в пропасть полетели бы к чертям собачьим.

- Я ему воды не давал, - неожиданно всхлипнул другой солдат, помоложе. - Толик глаза приоткроет, на меня смотрит и говорит: "Дай воды". А я вру, что кончилась она. Ведь нельзя воду давать, когда пули в брюхе! Меня Ходжаев предупреждал. Ходжа знает. Его с третьего курса мединститута выгнали. А Толик помолчит и снова просит: "Жжет все! Дай воды, все равно умру!" Я молчу, тряпку мокрую к его губам прикладываю, а Толян мне руку пальцами жмет. Больно так. Потом он открыл глаза, посмотрел, будто бы улыбнулся: "Все хорошо. Только мамку с батей жалко". И умер. Я знал, что он помер, только вам не хотел говорить. Думал, ошибаюсь.

- Никто не виноват, - сказал усталый доктор, закуривая. - Ранения смертельные. В этом случае даже лучше, если быстрее умирают: мучений меньше.

- Да, он так мучился, а я ему воды не давал, - еще сильнее всхлипнул солдат и опрометью бросился за бронетранспортер.

Фирсов увидел, как две змейки заскользили у него от глаз к подбородку. Солдат сел возле колеса и уткнулся лицом в колени.

Москвич осторожно приблизился к нему, тронул за плечо и спросил: "Хочешь сигарету?"