После обкома, в начале новых времен, Виктор стал вдруг руководить банком, был там главным. А потом - банку конец. И не столько от сына узнавала, сколько доносила молва. Горевала, спрашивала: "Правда, сынок?" - "Мама, - отвечал ей сын. - Не беспокойся. У меня все и всегда в порядке".

Появился у сына магазин да что-то еще. А потом его на прежнее место позвали, руководить. Для Таисы это было спокойнее. Хотя думалось всякое. По телевизору сколь галдят. От сладкой жизни - в тюрьму. Разве не страшно? А бывает - и вовсе... Вот и конец. И тогда ничего не надо.

Думать об этом было несладко, но думалось, собиралось в одно, прошлое, нынешнее.

Ведь шла молва об асфальтовой дороге на хутор. Виктор ее добивался: "Возродим!" Надеялись и уже видели в степи геодезистов с треногами. И про церковь в сельсовете бумаги подписывали. Еще смеялись: уже хутора нет, а они с церковью...

Но ни церкви нет, ни дороги. А у Виктора вроде новый магазин появился. Да еще - дом.

Думать об этом было горько, особенно в глухой ночи, в одиночестве. Но думалось...

Тетка Таиса святой себя не считала. На веку, как на долгом волоку, бывало всякое.

Босоногой девчонкой, потаясь, таскала с колхозных полей колоски. Мама пошлет. Холщовая сумка - через плечо. Рвешь их, хоронишься. Потом - домой. Зеленую кашу варили. Голод был. А иногда налетал объездчик, порол плетью и гнал до самого хутора. Как страшно и больно... Но все равно ходили в поле. Есть хотелось.

Позднее, уж работая, в амбаре ли, на току, за пазуху, в мешочек спрячешь горстку. Дома - ручная мельничка. Мололи тоже потаясь, чтобы соседи не видели. Было страшно, за это в тюрьму сажали, на десять лет. Но куда деваться... Потом стали сытнее жить. Хлеба наелись. А вот для кур да скотины ничего колхоз не давал, приходилось брать. Зерно ли, дробленку... В сумку насыпешь. Привезут мешок-другой. Прячешь да хоронишь. В сараях, в подполе, где-нибудь в дровах да в кизяках. И все время трясешься. Вдруг с обыском нагрянут.