Услышать в Томаскирхе, в Лейпциге, звучание того органа, за которым в позапрошлом веке импровизировал Себастьян Бах, и, может быть, прикоснуться одеревеневшими от страха пальцами к заветным клавишам. Увидеть, наконец, своими собственными глазами те самые канавы в Риме или Триесте, в которых некогда, упившись в стельку, валялся мистер Джойс, умно поблескивая очками в туманных предрассветных сумерках! Пора идти. Нечего плодить химеры. Наяву скоро будешь грезить. Хотя о Джойсе было интересно. Что-то он сегодня с языка у меня не сходит. Не так уж странно, как казалось им тогда на континенте, что он имел эту не всегда одолимую страсть. Погрузиться в его мир на время чрезвычайно увлекательно, а вот быть Джойсом беспрерывно, я думаю, не так уж было и сладко. Все равно что мне читать всегда одного Джойса. Вот и спасался он, если не книгами, то выпивкой. Хоть как-то сбросить груз своей индивидуальности. Попозже, верно, и от творческой работы начало легчать. В результате английский чуть не захлебнулся от наплыва чужеродных слов. Наши словотворцы почему-то двигались всегда в противоположном направлении. Наверное, это в духе языков. Воображаю, что случилось бы с той изящно изломанной латынью, которая зовется французским языком, поработай над ней какой-нибудь местный Хлебников и изгони он все некоренные обороты. Здесь, наверно, будет поспокойней. Мост закончился. И острова все позади. Есть в них что-то в высшей степени ненадежное. Куда теперь. Прямо на площадь или. Пока совсем не стемнело. Крюк небольшой совсем. Никогда не помешает лишний раз взглянуть.