Через несколько минут, так же неожиданно, как начался, налет прекратился.

Шашура, выпрямившись, с душевным подъемом заговорил:

- Зажег нас товарищ Сталин своими словами. Сидеть стыдно! Такие дни подходят, а мы тут, черт побери, согнувшись! Эх, покажу я еще, калина-малина, чудеса!

Туровец спросил, как добраться до командира роты, и начал прощаться.

- Куда вы? Посидите у нас, - попросил Шашура.

- Не могу, друзья, вы у меня не одни. - И Туровец, выбрав удобный момент, выпрыгнул из окопа.

Комиссар вернулся в штаб бригады после полудня.

Комбриг коротко высказал то, над чем много думал в этот день, передал последние разведсведения.

- Что бы ни было, нужно прорываться.

Если самолет не прилетит, без боеприпасов будет трудно, но, сам знаешь, другого выхода нет. Как сказал Дантон: нужны - дерзость, дерзость и еще раз дерзость! - пошутил Ермаков.

Он любил повторять эти слова, и Туровец прозвал его "Дантоном двадцатого века".

- Как опи под Коржевкой? -- спросил Туровец.

- Вот и меня Коржевка привлекает!

Разведчики доносят, что там стоит батарея противотанковых орудий и около роты пехотинцев. В село расположился какой-то штаб, чувствуют они себя, по всем приметам, уверенно.

Ермаков привычно потянулся к карте и отрывисто бросил:

- Есть два варианта: на Рылсвский лес и... на Коржевку. Как ты?

Туровец ответил не сразу. Опершись руками о стол, яа котором лежала карта, комиссар исследовал - в который раз! - такой знакомый квадрат ее, покрашенный почти сплошь в зеленый цвет, с красными подкоаками, кружочками, стрелочками (старыми, которые он хорошо знал, и новыми, только что начерченными карандашом комбрига), со всеми знаками, обозначавшими узлы немецкой обороны. Он с особенным вниманием вглядывался в значки, поставленные на подступах к Рылевскому лесу и Коржевке.