Похоже, они всё-таки не понимали, куда попали и что отсюда им уже не выбраться. Никогда.

Кормил я их всё той же гнилой картошкой, раз в три дня, пить давал раз в сутки. Запах сортира из погреба заметно усилился, особенно после введения мною систематического питания: теперь несло ещё и дерьмом. Однако их это, по-моему, мало тревожило: они привыкли к этому, ещё до встречи со мной.

В один из таких дней я решил потешить себя новым зрелищем. Принёс бутылку водки и пачку "Примы", открыл люк и швырнул всё это вниз. И не ошибся в своих ожиданиях: началась драка. Били друг друга крепко, по-настоящему, с остервенением и яростью. Мат стоял такой, что даже у меня, повидавшего на своём веку немало, прошедшего зону, вяли уши. Больше всех неистовствовала бомжиха, обычно флегматичная и немногословная. Словно с цепи сорвалась, дура старая. Визжала как резаная, кусалась, рвала зубами, царапалась, клоками выдирала у соперников волосы. Старику, стерва, до кости прокусила руку, а второму бродяге исполосовала рожу своими грязными ногтищами. Однако буйство продолжалось недолго. Выбившись из сил, они затихли - и только тогда с ужасом заметили, что в пылу драки втоптали пачку сигарет в песок, а от бутылки водки остались лишь осколки да дразнящий запах спиртного. Моя подачка была безнадёжно уничтожена. Раззявив рты, вся троица застыла в оцепенении.

Впечатляющее зрелище. Я хохотал от души, до коликов в животе, до икоты. Надо было видеть их угрюмые рожи!

Шли дни. Мои рабы понемногу привыкали к своему новому положению. Приноровились они и к установленному мною режиму питания. Едва только кастрюля со жратвой показывалась в отверстии люка, как вся троица тут же оказывалась на ногах и жадно впивалась в неё взглядами. Не дожидаясь, когда кастрюля опустится до конца, они набрасывались на неё и в миг растаскивали всю картошку по углам.