- Ей уж четвертый десяток, матушке, а она все зубки свои чистит,- говорила про кого-нибудь Липа.

- А уж мать четверых детей,- прибавлял кто-нибудь.

Если у них заболевали зубы, они обвязывали всю голову шерстяными платками, лезли на стену, стонали по ночам и прикладывали, по совету Липы, к локтю хрен.

А сама Липа ходила следом и говорила:

- Пройдет, бог даст. Ему бы только выболеть свое. Как выболит, так конец. Хорошо бы индюшиный жир к пяткам прикладывать.

- Против природы не пойдешь,- говорил, идя следом, Николай.

- Как не пойдешь? - сказал один раз Андрей Христофорович, возражая на подобное замечание.- Что ты вздор говоришь? Вот мне пятьдесят лет, а у меня все зубы целы.

У Николая на лице появилась добродушно-лукавая улыбка.

- А в сто лет у тебя тоже все зубы будут целы? Ага! То-то, брат. Два века не проживешь. От смерти, батюшка, не отрекайся,- сказал он серьезно-ласково и повторил таинственно:- не отрекайся.

И в лице его, когда он говорил о смерти, появилась тихая сосредоточенность. Казалось, что от лица его исходил свет.

- Смерть, это такое дело, милый...

Николай, несмотря на свои 44 года, был совсем старик, с животом, с мягкими без мускулов руками, без зубов.

И когда Андрей Христофорович по утрам обтирался холодной водой и делал гимнастику, Николай говорил:

- Неужели так каждый день?

- Каждый. А что?

- Господи! - удивилась Липа.

- И зачем вы себя так мучаете? - говорила Варя.- Смотреть на вас жалко.

- Правда, напрасно, брат, ты все это выдумываешь. Ты бы хоть пропускал иногда по одному дню,- говорил Николай.

День здесь у всех проходил без всякого определенного порядка: один вставал в 6 часов, другой - в девять. Дети, которых родителям было жалко будить, спали иногда до 12 часов.

Обедали то в два часа дня, то в одиннадцать утра. А то кто-нибудь подойдет перед самым обедом к шкафчику, увидит там вчерашнюю вареную курицу и приберет ее всю. А там отказывается от обеда, жалуясь на то, что у него аппетита нет. К вечернему же чаю, глядишь, тащит себе тарелку холодных щей.