- Что? - почти с тревогой спросил Андрей Христофорович.

Но Авенир ничего не ответил. Он сейчас же забыл об этом и стал рассказывать, как он ехал, что с ним случилось.

Варя с его приездом повеселела и оживилась.

Целый вечер говорили, потом спорили о душе. Десять раз Авенир говорил Андрею Христофоровичу:

- Ну-ка, расскажи, брат, как вы там, европейцы, живете.- Но с первого же слова перебивал брата и пускался рассказывать про себя.

Было уже 10 часов вечера, потом 11, 12, а они все еще говорили, вернее, говорил один Авенир. Говорили о политике, о воздухоплавании, о войне, и Авенир нигде не отставал и никогда не сдавался.

Он имел такой вид, как будто только что приехал с места, где он все видел и изучил, а Андрей Христофорович сидел в глуши и ничего не знает.

- Наши аэропланы, брат, самые лучшие в мире. В три раза лучше немецких. У них неуклюжая прочность и только, а у нас!..

- Откуда ты это знаешь? - спросил Андрей Христофорович, которому хоть раз хотелось найти основания их суждений.

- Как откуда? Мало ли откуда? Это даже иностранцы признают. А ты, значит, не патриот?

- Кто же тебе это сказал?

- По вопросу, брат, видно, и вообще по холодности. В тебе нет подъема. Это нехорошо, брат, нехорошо.

- Да постой, голова с мозгом!

- Что же мне стоять? У тебя холодное, рассудочное отношение, разве я не вижу.

- Мы слишком много говорим вместо дела,- сказал Андрей Христофорович.

- Где же много,- сказал Авенир,- ты бы послушал, как мы... И потом про разговоры ты напрасно... В слове мысль, в мысли - дело. И теперь мы уже совсем не те, что были раньше; ты это особенно заметь,- сказал Авенир, поднимая палец. И повторил: - Особенно!

- А какие же? - спросил Андрей Христофорович.

- Ну, вот, ты даже спрашиваешь, какие? У тебя скептицизм.- И ответил:Совсем, брат, другие.

- Вот и я тоже говорю ему,- сказал Николай, запахивая свою масленую полу.