Не будь у меня моей, отпущенной мне судьбой биографии, кто знает, смог бы я совладать с этой эмоциональной и психологической громадой? Мне хотелось бы думать, что многие строки моих переводов "обеспечены" моим личным жизненным опытом, всем пережитым мною, порой в тяжких муках и скорби. Труд этот посвящен памяти той, которая на протяжении почти тридцати лет была для меня больше, чем соавтором, больше, чем музой: памяти моей жены и друга Бибисы Ивановны Дик-Киркилло. Это ведь, собственно, ее книга... Над предисловием "От переводчика" стоит ее святое для меня имя...

Но о жизни переводчика, о том, как его судьба скрещивается и переплетается с судьбой "его" авторов и "его" героев, я сейчас написал нечто вроде большого романа "В недрах этих строк (Литературные и житейские признания)", где встают дорогие мне фигуры "моих" поэтов и близких мне людей. В книге описывается и моя шестилетняя солдатская служба, оказавшая едва ли не решающее влияние на мое творчество.

В книгу переводов не вошли некоторые видные поэты немецкого языка, оказавшиеся мне чужими или непонятными или такими, до которых я, может быть, еще не дозрел. Никогда мне не давался Рильке, не давался Стефан Георге, не давался Бенн. Я люблю поэзию ясную, темпераментную, идущую от фольклора.

Мое литературное воспитание было достаточно "консервативным". Отец с самых ранних детских лет настойчиво прививал мне любовь к Пушкину, Лермонтову, Некрасову, к Чехову, Толстому, особенно к Гоголю, к тому щемящему состраданию, которое он находил в "Старосветских помещиках", и в "Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем", и в "Шинели", и в "Коляске". Этим же состраданием дышал для него и лермонтовский "Максим Максимыч"... Прозаиков и поэтов 20-х годов я узнал гораздо позже, в классе десятом, где пережил болезненное увлечение Маяковским и Есениным, других еще прочесть не успел... Потом началась армия, где урывками читал что попало, главным образом классику...