В эту эпоху рождались одинокие манифесты совести, а одиночество, особая личная нравственная позиция уже-то становилась в подобной атмосфере бунтом. Общественный вопрос должен быть решен как нравственный - взывали эти манифесты - и содержали в себе попытки решения нравственным способом множества острейших вопросов. Обличение впервые выводило русского человека к необходимости самому брать на себя ответственность за ход истории. Осознанная своя личная ответственность побуждала к протесту уже не свободный ум, не душу оскорбленную, а ответственную за каждый поступок совесть. Новая нравственность, разрешающая казнить уже во имя установления на земле справедливости, рождала страстную отповедь в защиту человека вообще, потому как человеческую жизнь и готовы были принести в жертву: на крови, как на основании, строить новый справедливый мир.

Только человечность, обращенность к совести человеческой, окружила писателя русского мифом заступника. Таковым он не был, не мог быть - ну разве только Толстой, вступившийся за духоборов и старообрядцев. Горький, хотевший быть духовным учителем, веруя в знание, единственный сознательно посвятил себя этому мифу - но спасая по человеку людей себе близких и помогая миру искусства, миссию свою ж не исполнил. Его трагическое двойничество обнажило этот моральный надлом: видел перед глазами и сталинские лагеря с миллионами узников, и парадные массы новообращенных советских людей - поделенный надвое как на плахе свой народ, но оказался не в силах быть заступником и учителем своего племени людей, а совершил выбор, который, что и внушил себе, совершила сама история.

Но в будущем именно миф о народном заступнике превратит опять же русского писателя в ответственного уже и не перед историей, а перед людьми: обращавшийся прежде сам к людям, он станет маяком для обращений людей, нуждающихся в помощи, в заступничестве и уже к нему потекут реками, полные боли и открытости, русские письма.