Так параллельно и существовали эти два мира, не раздувая и не гася тлеющего конфликта. Политически безгрешная национальная номенклатура зачастую рекрутировалась из ленинградских или поволжских эстонцев. Говорят, что первый секретарь ЦК КПЭ Густав Кэбин по-эстонски говорил с акцентом, а у первого секретаря Карла Вайно вообще с родным языком были трудности. Но Эстония ко всему этому приноровилась, приспособилась, умудрилась прожить советское время более или менее красиво - и в городе, и в деревне. Можно только предполагать, как расцвел этот край, окажись он вне советской рутины. Эстонцы это понимали. Они не брали в голову, что в Тарту живут лучше, чем в Пскове, но всегда держали в голове, что в Таллинне живут хуже, чем в Хельсинки. Таким образом, чувство национального угнетения подкреплялось чувством упущенных возможностей.

Русскоязычным в Эстонии жилось неплохо. Внешняя жизнь вся дублировалась на русском языке. Внутренняя жизнь в эстонском и вовсе не нуждалась. Кроме того за русскоязычными стояла держава с ее армией, авиацией и флотом, и каждый из них чувствовал в себе не всегда осознанное, но - превосходство. Хотя бы в масштабе. Москва, Иркутск, Ташкент, Калининград. Театр на Таганке, "Красный факел" в Новосибирске... Огромная держава, а не маленькая Эстония была им родной.

В то же время охотников поменять Таллинн на Усть-Илимск что-то не находилось. Чистые улицы, уютные кафе, дизайн в любой конторе - нравились. Ровно как сказочно дешевая салака и бесподобные сбитые сливки. И Старый Город с его башенками и средневековыми двориками, и даже очереди, в которых соблюдались порядок и выдержка. Да и что говорить, русскоязычные в Эстонии изменили с годами свой облик: более высокая европейская культура быта перелилась в них, как жидкость в сообщающийся сосуд. И попадая в российскую провинцию, они, брезгливо обходя вековую лужу, чувствовали себя чуть ли не иностранцами. А возвращаясь в Эстонию -детьми необъятной родины. Но - в чистых ботинках и с безукоризненным пробором.