- Тэк. Влопался, голубчик?

- Всю ночь сидели. А утром нашего Ганю прямо из магазина да в КПЗ.

- Сколько дали?

- Еще не судили. Во вторник суд будет. А за ними давно уж народ замечал. Зоечка-то его последнее время в день по два раза переодевалась. Не знала, какое платье надеть. Как на пропасть! А сейчас ноет ходит: "Может, ошибка еще". Ошибка! Ганя ошибется!

Михайло задумался о чем-то.

За окнами стало светло: взошла луна. Где-то за деревней голосила поздняя гармонь.

- Садись, Миша.

Михайло задавил в пальцах окурок, скрипнул кроватью.

- У нас одеяло какое-нибудь старое есть? - спросил он.

- Зачем?

- А в кузов постелить. Зерна много сыплется.

- Что они, не могут вам брезенты выдать?

- Их пока жареный петух не клюнет - не хватятся. Все обещают.

- Завтра найдем чего-нибудь.

Ужинали не торопясь, долго.

Анна слазила в подпол, нацедила ковшик медовухи - для пробы.

- Ну-ка, оцени.

Михайло одним духом осушил ковш, отер губы и только после этого выдохнул:

- Ох... хороша-а!

- К празднику совсем дойдет. Ешь теперь. Прямо с лица весь опал. Ты шибко уж дурной, Миша, до работы. Нельзя так. Другие, посмотришь, гладкие приедут, как боровья... сытые - загляденье! А на тебя смотреть страшно.

- Ничего-о, - гудел Михайло. - Как у вас тут?

- Рожь сортируем. Пылища!.. Бери вон блинцы со сметанкой. Из новой пшеницы. Хлеба-то нынче сколько, Миша! Прямо страсть берет. Куда уж его столько!

- Нужно. Весь СССР прокормить - это... одна шестая часть.

- Ешь, ешь! Люблю смотреть, как ты ешь. Иной раз аж слезы наворачиваются почему-то.

Михайло раскраснелся, глаза заискрились веселой лаской. Смотрел на жену, как будто хотел сказать ей что-то очень нежное. Но, видно, не находил нужного слова.

Спать легли совсем поздно.