Прискакала на взмыленном вороном коне дочь земского смуглая Анелька Косаковская с быстрыми, как буря, глазами и с ярко-малиновым смеющимся ртом. Прикатили в своем допотопном шарабанчике помещицы Магда и Зося Пшебыцкие, обе румяные свежие, веселые хохотушки. Приехала княжна Марина, дочь князя Любовицкого, черноволосая, синеглазая красавица с грудным, как музыка, контральто, и Людовика, дочь землемера, и даже младшая сестрица пана ксендза, Текла, тоже не позабыли явиться поздравить новорожденную.

Звоном свежих молодых голосов сразу наполнился приунывший было помещичий дом. Молодое общество суетливо расселось вокруг чайного стола, а к нему вскоре выплыла из внутренних покоев дородная пани Маргарита Картовецкая.

Много слез пролила она в последнее время по ушедшим в армию сыновьям, так много, что глаза её совсем распухли, а губы уже не улыбались ласковой, специфической улыбкой польской женщины.

Смуглая Ануся и старый лакей Михаил стали разносить дымящихся в чашках ароматичный шоколад и бокалы с венгерским. На стол были аппетитно расставлены домашние торты и печенье. Нарядные девушки щебетали, как птички.

— Конечно недостает кавалеров, — играя черными глазами, сказала кокетливая, бедовая Анелька, — конечно без мужчин и праздник не в праздник, но все же приятно и так поболтать, поделиться впечатлениями и ужасами войны, поплакать под шумок о тех, кто мил сердцу и кто сражается на бранном поле.

Едва договорила эти слова черноглазая паненка, как молодое оживление нарушил полный ужаса крик, отчаянной дикой нотой донесшейся со двора:

— Казаки! Спасайтесь, казаки!

Смуглая Ануся, выронив чашку с шоколадом, схватила за руку Ванду, шепча с помертвевшим лицом:

— Спасайтесь, паненки, спасайтесь во имя Господа! Матка Боска! Езус-Мария! Сердце Езусово! Казаки! Казаки!