На стыке детства и отрочества так думал Расул, чертя с другом маршруты кругосветных путешествий: как это может быть, чтобы его, Расула, не стало? Не зря он явился на свет, а ради каких-то великих свершений, и имя его... А ведь думалось всерьез! В военном лагере рядом их койки в палатке - КАК УЙДЕШЬ ОТ НЕЕ, ПОЗВОНИ. Напомнить Джанибеку, как у столовой,- топали к ней долго, глотая пыль, а тут еще "Запевай!", старшина мстит юнцам за неудавшуюся судьбу, заброшен в эти пески, где дышать нечем и ядовитые змеи,- поймал Джанибек хилого котенка и давай его крутить, очень долго крутил, а потом выпустил: "Иди!" У котенка голова кружится, идет, валясь на бок, и в тот же вечер, после отбоя, вдруг и говорит Джанибек, пригнувшись к Расулу:
"Ты представляешь, нас закопают, и черви будут у нас в печенкахкопошиться, а?"
"Никаких червей!"
"Как так?"
"Копатель один рассказывал: надувается, лопается..."
"Кто?"
"А тот, о ком ты говоришь, пугая меня".
"Так я о нас с тобой!" - Расул вспомнил, как думалось: Я НИКОГДА НЕ УМРУ. "И что дальше?" - пристал Джанибек.
"Вытекает весь в песок. И сохнет, кости остаются. ПРИОБРЕСТИ Б ХОТЬ КАКОЙ ЧЕРЕП. Один лишь белый скелет".
"Нет, ты только представь себе, как тебя в гроб и в яму!"
"Никакого гроба,- снова поправил Расул,- в саване".
Хоронили тут недавно одного чудака, заражение крови от наколки, решил Портрет на груди носить, бахвалился: "Это надежный щит, если даже приговорят (??), не осмелются выстрелить (в Сталина)", мол, рвет на груди тельняшку, а там глядится в дуло Портрет. "Хотел,- в бане им рассказывал, ему и Джанибеку,всех четырех (портреты вождей - в профиль), но художник только ЕГО,- и рукой гладит,- рисовать мог".
Это же искусство, чтоб тушь намертво въелась в кожу: игла жалом вонзается в тело, разрывая слой кожицы (прочерчивая рисунок или выцарапывая текст), и в борозду, на ранку эту, втирается навечно тушь, ни стереть ее, ни смыть, только выжечь (каленым железом), чтоб извести слой кожи вместе с тушью, и останется, как память о наколке, след коричневого ожога, словно покрытого лаком.