- Помни же, Янкев-Иосл, это не мелочь, - ты идешь получить семьдесят пять тысяч! Чтоб никто на твоем лице не заметил ни черточки, ни следа семидесяти пяти тысяч! И что бы с тобой ни случилось, помни, что жизнь дороже, чем семьдесят пять раз по семьдесят пять тысяч!
Так говорит мне жена, дай ей бог здоровья, берет меня за обе руки и требует, чтобы я дал ей слово, честное слово, что буду спокоен... Спокоен! Понимаете? Поди будь спокоен, когда сердце кипит, мысли прыгают и простить я себе не могу: "Как же так, Янкев-Иосл, дурень этакий, как же ты отдаешь билет на семьдесят пять тысяч какому-то Бирнбауму, совершенно чужому человеку, и хоть бы взял с него расписку!.. Росчерк пера!" Понимаете или нет? Не найдется ли у вас расписки... Тьфу! Папироски, хотел я сказать...
Коротко и ясно, на чем же мы остановились? На Бирнбауме, значит. "Интересно было бы, - думаю я, - если бы оказалось, что Бирнбаум давно уже просмотрел газету, знает уже о семидесяти пяти тысячах так же, как и я, а может быть, и раньше меня, а я прихожу к нему и говорю: "Здравствуйте, пане Бирнбаум!" - "Здравствуйте. Что хорошего скажете?.." - "Где мой билет, пане?" - "Какой билет?" - "Билет серии две тысячи двести восемьдесят девять, номер двенадцать, который я у вас заложил..." А он смотрит на меня, как придурковатый..." Вот такие мысли пролетают у меня в голове, сердце сжимается, глотку перехватило... Нет дыхания! Воздуха не хватает!.. Пришел, и что же оказывается? Где Бирнбаум? Он спит... Спит? Значит, он ни о чем еще не знает. Слава тебе господи! Вхожу в дом, застаю его жену - ее зовут Фейгеле - на кухне. Дым, жара, грязь по шею.