- Здравствуйте! Гость! Реб Янкев-Иосл! - обращается ко мне Фейгеле и просит зайти в комнату, усаживает на почетное место и спрашивает, почему это меня давно не видно?

- А я знаю, почему меня не видно? Я и сам не знаю! - отвечаю я и смотрю ей прямо в глаза: "Знает она или еще не знает? Как будто бы еще не знает... А может, и знает?.."

- Как же вы поживаете, реб Янкев-Иосл?

- Как мне поживать? - отвечаю. - Слыхали небось о моих неприятностях.

- О каких неприятностях?

- Как! Вы разве не знаете о мешках, которые у меня украли?

- Ах, вы об этом? - говорит она. - Ну, ведь это уже старая история! Я думала, что-нибудь новое.

"Что-нибудь новое? А не имеет ли она в виду эти семьдесят пять тысяч?" - думаю я и смотрю ей прямо в глаза, но не могу прочесть в них ничего, то есть ровным счетом ничего!

- Может, выпьете стаканчик чаю, реб Янкев-Иосл? Я раздую самовар, а там муж проснется.

- Стакан чаю? Пожалуй, почему нет! - отвечаю я, а сердце падает, дыханья нет, воздуху - ни капли, во рту сохнет, в комнате жарко, пот катится с меня, а она, Фейгеле, говорит мне что-то, а что говорит - понятия не имею! Голова моя совсем не здесь, а в той комнате, где Бирнбаум спит и так сладко похрапывает... Понимаете или нет?

- Почему вы не пьете? - спрашивает Фейгеле.

- А что же я, по-вашему, делаю? - говорю я и помешиваю и помешиваю ложкой в стакане.

- Вы крутите ложкой вот уже целый час, а пить не пьете.

- Спасибо! - говорю. - Я не пью холодного, то есть горячего, чая. Я люблю, когда чай постоит, станет очень горячим, то есть очень холодным, то есть когда он здорово согреется, то есть остудится...