Голос из-под капюшона зазвучал глухо, точно читая заученный урок:

- Жизнь земная преходяща, душа - вечна. Не о жизни земной печётся Господь наш, а о спасении души человеческой. О ней одной вся Его забота. Всё остальное - пыль, прах, суета сует.

- Бред какой-то, - пробормотал Барсуков и махнул рукой. - Делайте с ним что хотите. Я умываю руки.

- Не ты первый произносишь эти слова, - донёсся до блюстителей порядка тихий, едва слышный голос человека в хитоне.

- Я хочу увидеть его лицо, - заявил Гусев. - Лейтенант, прикажи ему снять капюшон. Слышишь, лейтенант? А потом отдай его мне.

- Верно, Гусь, пусть покажет своё лицо, - поддержал его Барсуков.

- Нет! - закричал вдруг убийца. - Не надо! Не делайте этого, молю вас!

- Снимай, - потребовал лейтенант. - И поживее!

- Видит Бог, я не хотел этого... - прошептал человек в хитоне.

Медленно, с какой-то особой торжественностью он сделал то, что от него требовали. Капюшон бесшумно упал на спину.

Все трое непроизвольно отшатнулись назад.

На них смотрело нечто, лишь очень отдалённо напоминающее человеческое лицо. Куцая бородёнка клочьями торчала из подбородка, жидкие сальные волосы длинными сосульками свисали с черепа, а кожа... кожей это вряд ли можно было назвать: всё лицо было изъедено глубокими кровавыми гноящимися язвами, жёлто-буро-сизые струпья покрывали щёки, лоб и шею, из многочисленных ран сочилась густая вязкая жидкость. Из утопленных в черепе глазниц тускло мерцал безжизненный взгляд. От всего его тела исходила невыносимая вонь гниющей, разлагающейся плоти.

- А, чёрт!.. - выругался Барсуков. - Мерзость какая... Я сейчас сблюю...

- Тяжкое бремя греха и порока исказило мой образ, - утробным голосом произнёс убийца, - болезнями и проказой поразило тело. Но грех этот не мой, а ваш - тех, кого пришёл я спасти во имя Господа.