В Египте вместо зимы и лета — ночь и день. И зимним днем можно испечься заживо, и летней ночью замерзнуть насмерть. В этом Вика сама убедилась, когда на обратном пути с Красного моря посреди пустыни сломался автобус.

Пока солнце лежало на барханах, ребята сидели в автобусе полумертвые от жары, а едва наступила ночь — стали кутаться в пыльные половички. Потом взрослые побросали половички в песок, выломали сиденья, облили бензином и подожгли. Так и грелись у костра, пока не завелся мотор.

А расскажи кому-нибудь в Москве, что замерзал в африканской пустыне, — засмеют. Скажут, что замерзнуть в Африке — все равно что рыбе в воде утонуть…

В Замалеке темно. Дома большие, многоэтажные, а горят всего несколько окон: в каждом доме одна семья. То ли дело ночная Москва! Такой узор разноцветных окон, и за каждым жизнь, люди…

Аза и Леми уже спят. Бавваб Али метет мраморные дорожки, Джон стрижет траву на игровой площадке.

— Бхатрак, Али, бхатрак, Джон! До свидания!

— Бхатрак, мадемуазель Вика.

У таиландского посольства все тот же полицейский жует длинную сигару. Из русской колонии доносится Настькин рев: ее укладывают спать. Так и живет колония: вместо побудки кри- чит муэдзин с минарета, а вместо отбоя — реактивный Насть-кин рев.

У подъезда одиноко сидит Светка, стукает о землю теннисным мячом. Вика останавливается рядом. Светка будто и не замечает ее — роняет мяч на землю и ловит.

— Ты чего сидишь?

— Хочу и сижу. У тебя не спросила. — Голос у Светки сиплый, зареванный.

— Здорово сегодня было, правда? — говорит Вика.

— Кривда. Ничего здорового.

Вика молчит. Светка стукает мячиком.

— И вообще мама сказала, чтобы я с тобой больше не разговаривала. И что так подруги не поступают.

— Почему?! Я же правду сказала. А потом еще и соврала из-за тебя!

— Честная какая нашлась! А ты видела, как на меня все смотрели? И Сашка, и Геленжевские…