Короче, это самое хуже настало, и хуже было некуда. Халафа упрятали за решетку. В камере, куда его бросили, сидела разношерстная публика. Сосед справа был вор-карманник, которому шили оскорбление властей за то, что когда его взяли с поличным при извлечении кошелька из сумки какой-то женщины, он не просто оказал стражникам сопротивление, но и кричал, почему, мол за кошелек волокут в темницу, а за кражу железнодорожных составов избирают в парламент, что мол за несправедливость такая, а? На нарах слева сидел импотент в возрасте, который спьяну залез на соседку, которой он не нравился. Короче, верхи не могли, низы не хотели, на вопли низов соседи вызвали стражников, которые забрали и насильника, и жертву. Насильника отправили за решетку, жертву - в Романы, мотивируя это тем, что если низы не захотят, верхи не вскочат. Святой был святым подлинным, и решил, что оставлять друга (каким бы Халафом он не был) в беде недостойно мусульманина, а святого тем более. Помолившись Аллаху Всевышнему, святой решил заручиться поддержкой земной власти, тем более, что он уже успел снискать себе благоволение Власти Небесной праведной жизнью и чистыми помыслами. Святой когда-то учился в Высшей Духовной Семинарии, где штудирование священных текстов перемежалось со сдачей экзаменов по теории марксизма-ленинизма и истории ВКП (б, м, х и вообще, на), и где на одной и той же стенке мирно соседствовали портреты Блаженного Августина, апостола Павла, Хомейни и плакат "Родина-мать зовет". У Августина, Павла и Хомейни были бороды и добрые глаза, короче, они выглядели как портреты дедушек на коробке шоколада, или, скажем, семейную галерею какого-нибудь славного рода. Плакат "Родина - Мать зовет" не вписывался в данный антураж, хотя бы потому, что у Родины (или у Матери) были большие сиськи, что донельзя волновало семинаристов, и подвигало их на деяния, никак не вяжущиеся с саном духовного лица. Кроме того, некоторые семинаристы, доведенные до психоза воздержанием, перемежавшимся с онанизмом, утверждали, что апостол Павел как-то хитро косит глаза в сторону плаката с Мамашей Родиной, а по утрам Хомейни взирает на них с укоризною.