- Что вы, бабушка! Мой Вова мальчик интеллигентный.

- Значит, его друзья. У меня этот первый "А" на примете.

- Может быть, - согласилась мама и покраснела.

Тут раздался громкий вздох, словно кто-то свалил со своих плеч тяжелую ношу и вздохнул с облегчением.

- Мальчики так не вздыхают, - сказала мама. Побледнела и бросилась к Вовке в комнату. И Лукоморьевна вслед за ней.

А Вовка лежит на полу. Руки, ноги, плечи - все в волдырях.

Мама заголосила, запричитала. К телефону метнулась. А Лукоморьевна и говорит:

- Крапива.

- Какая крапива? Какая крапива? Что вы, бабушка, насмехаетесь?

- Крапива обыкновенная. Волдыри от нее и зуд. А что зуд, что? Тут, голубица, надобно жизнь отдать.

- Я отдам, - прошептала мама.

- Тебе нельзя. Мать не считается. Мать, она - мать. Художник нужен, большой силы мастер. Твой самородок-то не рисует?

- Нет! - воскликнула мама. - Я и краски все выброшу.

Лукоморьевна положила Вовке на лоб руку.

Вовка сел, почесался.

- Крапива! Как сто собак! И пауки. Но мы прошли... Я столб испортил малиновым карандашом. А вам Предельная Старуха посылает большой приветик.

- Теперь мне пора, - сказала Лукоморьевна. - Засиделась я, голубица, у тебя за чайком да за разговорами. - И, надевая шубейку и укутывая голову платком, все говорила: - Нынче в Новгороде-то старики помирать примутся старые мастера. Рукотворная красота ушла - что мастерам в жизни делать? В жизни у них одно было - красота. Возьмись, голубица, пироги печь - а без красоты нельзя. Едево получится, а не пирог. Вот оно как обернулось. Из-за одного самородка сколько старых-то мастеров помрет, сколько новых не родится... - Лукоморьевна поцеловала маму в лоб, свистнула круговым свистом и пропала.

А место, где она только что стояла, светилось еще несколько мгновений.

Когда Попугаев и Полувовка, выйдя из болотной душной низины, прошли сквозь урочище цветочно-земляничное, то вступили в древний-предревний бор. Мох под ногами белый, чуть в желтоватую зеленцу. Сосны широко стоят, вольно.