У упомянутого Ермия душа была мирная, и к тому же он её укрепил в любвик людям, как заповедал Христос по Евангелию. Ермий желал видеть благочестиенастоящее, а не притворное, которое не приносит никому блага, а служиттолько для одного величания и обмана. Ермий говорил: если верить, чтоЕвангелие божественно и открывает, как надо жить, чтобы уничтожить зло вмире, то надо всё так и делать, как показано в Евангелии, а не так, чтобысчитать его хорошим и правильным, а самим заводить наперекор тому совсемдругое: читать «оставь нам долги наши, яко же и мы оставляем», а заместотого ничего никому не оставлять, а за всякую обиду злобиться и донимать сближнего долги, не щадя его ни силы, ни живота.

Над Ермием за это все другие вельможи стали шутить и подсмеиваться;говорили ему: «Верно, ты хочешь, чтобы все сделались нищими и стояли бынагишом да друг дружке рубашку перешвыривали. Так нельзя в государстве». Онже отвечал: «Я не говорю про государство, а говорю только про то, как надожить по учению Христову, которое все вы зовёте божественным». А ониотвечали: «Мало ли что хорошо, да невозможно!» И спорили, а потом начали еговыставлять перед царем, как будто он оглупел и не годится на своём месте.

Ермий начал это замечать и стал раздумывать как в самом деле трудно,чтобы и в почести остаться и самому вести жизнь по Христову учению?

И как только начал Ермий сильнее вникать в это, то стало ему казаться,что этого даже и нельзя совсем вместе соединить, а надо выбирать из двуходно любое: или оставить Христово учение, или оставить знатность, потому чтовместе они никак не сходятся, а если и сведёшь их насильно на какой-нибудьчас, то они недолго поладят и опять разойдутся дальше прежнего. «Уйдёт одинбес и опять воротится, и приведёт ещё семерых с собою». А с другой стороныглядя, Ермий соображал и то, что если он станет всех обличать и со всемиспорить, то войдёт он через то всем в остылицу, и другие вельможи обнесутего тогда перед царём клеветами, назовут изменником государству и погубят.