— Да, ты отгадал: я сделал это дурное дело — я давал обет.

— Почему же ты называешь обет дурным делом?

— Потому, что христианам запрещено клясться и обещаться, а я, какой ниесть, всё же христианин, и, однако, я давал обет и его нарушил. А теперь язнаю, что разве может слабый человек давать обет всемогущему, которыйпредуставил, чем ему быть, и мнёт его, как горшечник мнёт глину на кружале?Да, знай, старичок, знай, что я имел возможность бросить скоморошество и небросил.

— И почему же ты не бросил?

— Не мог.

— Что у тебя за ответ: всё ты «не мог»! Почему ты и мог и не мог?

— Да, и мог и не мог потому что… я небрежлив — я не могу о своей душедумать, когда есть кто-нибудь, кому надо помочь.

Старец приподнялся на ложе и, вперив глаза в скомороха, воскликнул:

— Что ты сказал?! Ты ни во что считаешь погубить свою душу набесконечные веки веков, лишь бы сделать что-нибудь в сей быстрой жизни длядругого! Да ты имеешь ли понятие о ярящемся пламени ада и о глубине вечнойночи?

Скоморох усмехнулся и сказал:

— Нет, я ничего не знаю об этом. Да и как я могу знать о жизни мёртвых,когда я не знаю даже всего о живых? А ты знаешь о тартаре

— Конечно!

— А между тем, я вижу, и ты не знаешь о многом, что есть на земле. Мнеэто странно. Я тебе говорю, что я человек негодный, а ты мне не веришь. А яне поверю тебе, что ты знаешь о мёртвых.

— Несчастный! да ты имеешь ли даже понятие о самом божестве?

— Имею, только очень малые понятия, но в том не ожидаю себе великогоосуждения, потому что я ведь не вырос в благородной семье, я не слушалуроков у схоластиков в Византии.

— Бога можно знать и служить ему без науки схоластиков.

— Я с тобою согласен и так всегда говорил в уме с богом: ты творец, а ятварь — мне тебя не понять, ты меня всунул для чего в эту кожаную ризу ибросил сюда на землю трудиться, я и таскаюсь по земле, ползаю, тружусь.