И шёл Ермий по безлюдной, знойной пустыне очень долго и во весь переходни разу никого не встретил, а потому и не имел причины стыдиться своейнаготы; приближаясь же к Дамаску, он нашёл в песках выветрившийся сухой трупи возле него ветхую «козью милоть», какие носили тогда иноки, жившие вобщежитиях. Ермий засыпал песком кости, а козью милоть надел на свои плечи иобрадовался увидев в этом особое о нём промышление.

К городу Дамаску Ермий стал приближаться, когда солнце уже началосадиться. Старец немножко не соразмерил ходы и теперь не знал, что емусделать: поспешать ли скорее идти или не торопиться и подождать лучше утра.Очам казалось близко видно, а ногам пришлось обидно. Поспешал Ермий дойтизасветло, а поспел в то самое время, когда красное солнце падает, сумракгустеет и город весь обвивает мглой. Точно он весь в беспроглядный грехпогружается.

Страшно сделалось Ермию — хоть назад беги… И опять ему пришла вголову дума: не было ли всё, что он слышал о своём путешествии, одною мечтоюили даже искушением? Какого праведника можно искать в этом шумном городе?Откуда тут может быть праведность? Не лучше ли будет бежать отсюда назад,влезть опять в свою каменную щелку, да и стоять, не трогаясь с места.

Он было уже и повернулся, да ноги не идут, а в ушах опять «дыханиетонко»:

— Иди же скорей лобызай Памфалона в Дамаске.

Старик снова обернулся к Дамаску, и ноги его пошли.

Пришёл Ермий к городской стене как раз в ту минуту, когда городскойстраж наполовину ворота захлопнул.

Глава седьмая

Насилу успел бедный старик упросить сторожа, чтобы он позволил емупройти в ворота, и то отдал за это свою корзину и тыкву; а теперь сам совсембезо всего очутился в совершенно ему незнакомом и ужасно многогрешномгороде.