Они вы-ходят на эстраду рассказывают какую-то глупость из разряда "А вот был еще случай". Например, холостой мужчина увидел объявление, что продается машинка за-меняющая женщину. Побежал, купил, принес домой, оказалось, что это машинка для пришивания пуговиц. Смешно? Правда? Очень. Ну, посмейтесь, а я подожду. Вы меня принимаете за кого-то вроде вашего телевизи-онного эстрадника Джонни Карсона. Он хороший, смешной актер, я сам смеюсь, когда его вижу, но я-то не Джонни Карсон. Я предпочитаю другую сатиру, в кото-рой юмор горький, а смех сквозь слезы. Понимаете?

Конечно, они поняли. Только наоборот: у них были слезы сквозь смех. Соседка толстого студента про-сто рыдала сквозь хохот. Да и он тряс головой и смахи-вал слезу рукавом.

- Пушкин... - сказал я и сделал паузу.

Я до сих пор не понимаю, что смешного они на-шли в слове "Пушкин", но и оно было встречено присту-пом смеха.

- Пушкин... - повторил я и в отчаянии умолк.

Когда они кое-как успокоились, я им быстро, скороговоркой, не давая опомниться, сообщил, что Пушкин, читая "Мертвые души", смеялся не хуже их, а прочтя, сказал: "Боже, как грустна наша Россия". А сам Гоголь свою смешнейшую повесть закончил сло-вами: "Скучно на этом свете, господа". Чтобы пере-дать публике испытанное Гоголем чувство, я произ-нес последнюю фразу таким жалким голосом, что все опять залились хохотом. Профессор Браун пытаясь сдержаться, хватался за затылок, который, видимо, уже ломило от смеха. Толстый студент падал на свою соседку, корчился в конвульсиях и сучил нога-ми. Соседка отталкивала его и сама верещала как ми-лицейский свисток. В середине зала кто-то свалился со стула. Один из охранников, не выдержал и тоже начал смеяться. Причем сразу бурно, хлопая себя по ляжкам и стукаясь затылком о стену. Зато другой был по-прежнему суров и неподвижен, как изваяние. Стоит ли говорить, чем было встречено мое ут-верждение, что настоящие сатирики вообще очень невеселые люди. Гоголь был меланхоликом. Очень мрачным человеком был Михаил Зощенко.