Вот с этой нищенкой у меня было такое же точно чувство: она была, кск мне показалось, неожиданно хороша собой, и мне очень хотелось остановиться и рассмотреть ее, но я не мог, я думал - нет, это было бы слишком странно: приличный человек стоит посреди тротуара и глазеет на нищенку. Кроме того, я боялся, что она ко мне пристанет. Я вообще боюсь нищих, я уже давно поймал себя на этом; я думаю, тут смешиваются сразу несколько вещей - и нежелание пачкаться, в прямом и переносном смысле, и недоверие, и страх, что как-то завертят, заманят, выманят деньги, сделают что-то такое, что заставит тебя долго жалеть о своем любопытстве. Но главное, мне кажется, не это. Я убежден, что на самом деле мы боимся настоящей беды. Нам страшно увидеть их лица и услышать их слова, ибо среди привычных притворных рож и приторных речей попадается, - и мы все это знаем, и никакие газетные повести о нищенских миллионах не заставят нас об этом забыть, - попадается страшная беда, настоящее, чудовищное горе, голод, немочь, страх перед наступающим вечером, то, от чего не откупишься рублем или пятью, булочкой или пакетом молока, но что требует от нас бросить все, остановиться, взять за руку и увести. Вот их - вот таких нищих - я по-настоящему и боюсь, и вот такой мне показалась та женщина на площади, и я немедленно сделал морду кирпичом и пошел, пошел скорее. И сейчас, когда я увидел мертвую птицу, я тоже сделал морду кирпичом, но, конечно, по совсем другим причинам, - я просто боялся увидеть мерзкое, кровь, грязь, слизь. Но в этом голубе не было ничего мерзкого, и, едва посмотрев на него, я как уже было сказано, подивился, - он напоминал мне что-то приятное, и почти всю дорогу до дома я пытался понять, что же именно, и наконец понял: он напоминал мне старую картинку, она называлась "Дева-Лебедь", там был такой же мягкий поворот маленькой головы и такие же длинные крылья, опущенные вдоль тела, чуть разведенные, как если бы она только-только села на землю, только собралась отдохнуть, и личико у нее было совсем как у моей сестры Тани.