Ему не просто все равно - нас тут нет для него, он один, абсолютно один, я могу вот сейчас лечь и умереть, вот прямо тут, на полу, и он не прореагирует, он не заметит совершенно, и так и будет тут сидеть и смотреть в стенку, и я тоже ничего не понимаю, я не знаю, что у него там внутри происходит, понимаешь, совершенно, он, может быть, болен, ему плохо, или он умирает, вот он может прямо сейчас агонизировать, я собак лучше понимаю, чем собственного сына, ты понимаешь это? И так будет всегда, абсолютно всегда, понимаешь, ничего-никогда-не изменится!

Простите, пожалуйста, я пойду, я как-то невовремя, извините меня, я не хотел, всего хорошего, до свидания.

Извини меня, Алик, скажи, пожалуйста, маме, я ей занесу какао буквально через пять минут.

Сады Семирамиды

Девочка сидела на подоконнике, перекинув ноги наружу, и на секунду у него захолонуло сердце: ему показалось, что девочка собирается выброситься из окна. "Обычно стоят, - панически подумал он, - стоят, когда выбрасываются", - но тут же заметил, что локти у девочки согнуты и голова склонена: она читала. Несколько секунд он унимал желание немедленно подойти и наорать. Было ясно, что надо заставить ее сесть по-человечески, - не дай бог, подумал он, какой-нибудь идиот подскочит в шутку... Внезапно окрикнуть девочку он боялся, опасаясь, что она сделает резкое движение и потеряет равновесие. Подойдя поближе и на всякий случай смешно расставив руки, он тихонько позвал:

- Та-ня!

Девочка обернулась нехотя, увидела учителя и тут же переменилась в лице: недовольная насупленность сменилось фальшивой улыбкой. "Как они меняются в лице, увидев нас, - подумал он, - как туземцы при виде белого человека, который хозяин и одновременно враг". Вслух же спросил:

- Не страшно?

- Страшно, - сказала девочка.

Михаил Васильевич удивился.

- Тогда чего же ты там сидишь?

- Именно потому, что страшно, - сказала девочка. - Вопросы воспитания.