А быть может, и так, посидеть с человеком,

как гость

Он пришел в инфлюэнце, забыв почему-то

побриться,

Палку в угол поставил и шляпу повесил на гвоздь.

Где он был после этого? Кто его знает! Иные

Говорят - отправлял телеграмму, побрился и ногти

остриг.

Но меня па прощанье облапил, целуя впервые,

Уколол бородой и сказал: "До свиданья, старик".

А теперь, энергично побритый, как будто не в омут,

а в гости

Он тонул и шептал: "Ты придешь, Ты придешь, Ты

придешь"

И в подошвах его башмаков так неистово виделись

гвозди,

Что - казалось - на дюйм выступали из толстых

подошв.

Он точил их - но тщетно! - наждачными верстами

Ниццы,

Он сбивал их булыжной Москвою - но зря!

И, не выдержав пытки, заплакал в районе Мясницкой,

Прислонясь к фонарю, на котором горела заря.

1931

ЦВЕТОК МАГНОЛИИ

Босую ногу он занес

На ветку. - Не сорвись!

Листва магнолии - поднос,

Цветы на нем - сервиз.

И сверху вниз, смугла, как вор,

Проворная рука

Несет небьющийся фарфор

Громадного цветка.

Его к груди не приколоть.

И мглистых листьев лоск

Мясистую лелеют плоть

И нежат ярый воск.

Зовет на рейд сирены вой.

На темный зов в ответ

Прильнула детской головой

К плечу больная ветвь.

Она дрожит. Она цветет.

Она теряет пульс.

Как в бубен, в сердце дизель бьет

Струей гремучих пуль.

Маяк заводит красный глаз.

Гремит, гремит мотор.

Вдоль моря долго спит Кавказ,

Завернут в бурку гор.

Чужое море бьет волной.

В каюте смертный сон.

Как он душист, цветок больной,

И как печален он!

Тяжелый, смертный вкус во рту,

Каюта - душный гроб.