Он протягивает Трофимову стакан, на дне которого плещется спирт. Они чокаются и пьют. Вкус теплого технического спирта кажется отвратительным. Трофимов торопливо сует себе в рот кусок ржаного хлеба, жует, встает из-за откидного столика у стены и, пошатываясь, идет к прямоугольнику иллюминатора. За стеклом, отдернув штору, он видит багровый закат разбухшее солнце касается края моря. Видит заснеженное поле с бело-розовыми причудливыми шатрами торосов - оно движется, проплывает мимо равномерно и быстро. Снизу, от ватерлинии, доносится шуршанье льда по корпусу ледокола, а за спиной в каюте все бубнит, отвлекает голос человека в синем кителе, чьего имени и не вспомнить:

- Пресса, ты осторожнее там, штору не открывай - а то первый помощник капитана, кегебешник, заметит!  У нас же "сухой" закон!.. Пресса, пресса!  если бы вы что-то могли!  Ведь, по-настоящему, от вас столько зависит!..

Трофимов не вслушивается, ему кажется все ненужным: и сам человек в синем кителе, и эти слова,- он чувствует, что должен делать что-то другое, гораздо более важное. Но вот что?  Решение осознается внезапно - ему необходимо снимать. Он вынимает из футляра "Кинор", подключает питание, для устойчивости упирается локтями в иллюминатор - и снимает "Кинором" с плеча: солнце, торосы, протяженные, как острова льдины, красный закат. Глаза его слезятся от табачного дыма, рот и горло горят после спирта, появляется тошнота. Трофимов боится, что это помешает ему в работе, понимает - все его удовольствия: алкоголь, курево - особенно алкоголь,- не стоят единого кадра запечатлеваемой красоты. То же самое ему объясняет голос, раздающийся у него в голове, неторопливый, уверенный в себе, добрый голос. Трофимов полностью с ним согласен, он не может вспомнить без содрогания вкуса и запаха спирта. Чувство отвращения все усиливается - и непереносимо уже.