- Да в буфете,- вскочила дочка и альбом принесла.

Иван Лукич встал на колени перед диваном и начал торопливо перелистывать альбом, просма-тривая стопки фотографий и открыток. И наконец нашел старую пожелтевшую фотографию на твердом картоне.

- Вот! Гляди! - воскликнул он.- Вот! Со-би-нов! Гляди,- и дочери показал.- Вот если бы такие у Сашки волосы, да я бы слова не сказал. Я б глядел и радовался. Что хорошо, то хорошо. Что скажешь: плохо?

- Красивый,- ответила дочь, разглядывая артиста.

- А у Сашки? Мыть их надо, понимаешь, Ленка, мыть. Ухаживать, подстригать аккуратнень-ко. А то как пакля, сосулями висят... Ой,скривился Иван Лукич.- Тошно! А это хорошо,- вздохнул он, на фотографию глядя.- Хорошо, ничего не скажешь.

Лена альбом на место убрала, в буфет, а фотографию на тумбочку поставила, возле шкатулки, и охнула:

- Папа, тебе письмо, я и забыла. На видное место положила и забыла совсем,- и подала отцу конверт, обратный адрес и почерк которого были Ивану Лукичу незнакомы.

"Здравствуй, дорогой Ваня! Пишет тебе Данилыч, не забыл еще старого? Думаю, не забыл, хотя виделись с тобой давненько. Мне бы самому к тебе заехать и рассказать все, а не письмом, да вот не получается. Собирался к тебе, собирался, а потом заболел. Теперь лежу уже две недели, болею. Думаю, вдруг помру, сердечко ни к черту. Помру, и грех на душе останется перед Ваней. Давай писать. Поговорить я с тобой хотел о твоем парне, о Саше. Как-то фамилию услыхал на концерте, гляжу, хоть и не тот Федот, а похож. Порадовался, вот по отцовской дорожке парень идет. Хоть и другой факультет, но все равно наш, политехник. Конечно, я поинтересовался, как твой сын учится. Хотелось, чтобы в батю. Сколько уж лет, Ваня, прошло, а я вашу группу не забуду. И тебя, конечно, Ваня. Как вы учились, с какой страстью! Голодные, раздетые, вчера с войны, но как учились! Таких уже, конечно, больше не будет. Время другое, люди другие. Я про вас рассказывать начну, мне не верят.