Не случайно именно в такой момент я решил для себя лично, в день 15 января, когда ждали нападения, ехать туда, к этим ребятам на телецентр, и быть вместе с ними. Если надо, выступать, если надо, то и защищать студию.

Но это завтра.

А сейчас глубокая ночь, и мы все в тревожном ожидании, как раньше во время войны. Правда, мы сидели не у телевизоров, а у репродукторов, скромных черных тарелок, у нас такая висела в детдоме у директора. И бывало, нас среди ночи будили и выстраивали в крошечном кабинете, чтобы мы слышали...

Однажды меня спросили, похоже ли на фронт то, что я теперь вижу. Я отвечал: "Очень". Я помню это до мелочей, начало войны и нашу первую ребячью радость: "Ура! Сейчас им нарком Ворошилов задаст перцу". Мы даже пели песню, переиначивая модные тогда слова:

"Если завтра война, слепим пушки из говна,

И пойдем на фашистов войною..."

Ну, и далее, в том же духе.

А потом тревоги, налеты, бомбежки, страх перед голодом и все остальное отрезвило даже нас, пацанов, так же, как рытье "щелей" во дворе, нечто вроде окопов или землянок, где мы отсиживались во время тревог... В осеннем холоде, по колено в воде...

Один из писателей на второй день после всех этих событий перестает с нами здороваться. День, другой... Пока мы не попадаем в один лифт. Я заглядываю ему в лицо: глаза какие-то стеклянные, остановившиеся, смотрит в пространство и нас с женой в упор не замечает.

Мариша не выдерживает.

- Здравствуйте, - говорит. И сразу: - Как вы относитесь к событиям в Вильнюсе?

- К чему? - переспросил и вдруг побледнел. В лифте кроме нас еще люди.