Арина подала гостю мыло в мыльнице иа зеленой пластмассы и, ни на минуту нс переставая говорить, стала поливать ему на руки из медного ковшика.
- Ну что бы ему - работал бы за себя, и хватит. Это ж столько людей в колхозе, столько беспокойства от каждого. Разве ж за всеми усмотришь? Так нет же - ему до всего дело. Всюду свое слово вставит!
Баклан ничего сам не глядит, так он и за него, за старшину старается: а как же, он, видишь ли, заместитель...
Мохнатые черные брови Ковалевича настороженно поднялись - сейчас еще. чтонибудь скажет о Баклане. Нет, все об одном, о Рыгорке своем...
- Баклан, что ж, выходит, не следит ни за чем? - с напускным равнодушием спросил Ковалевич, ладонью стирая с широкого лица воду.
Она не сразу ответила. Вынесла из комнаты, где спал Ковалевич, чистое с вышитыми красными петухами полотенце, подала гостю. Потом махнула рукой:
- Плохо, скажу я вам, когда у тебя начальником заслуженный человек: то ему хочется на Припять, то в город поехать, - лихо его ведает, чего захочется человеку с заслугами, А если что надо, так делай ты, Рыгорка... Приедет кто из райзо или из эмтеэс - все к Рыгорке.
Она направилась было к печи, но остановилась и, повернув к Ковалевичу полное, круглощекое лицо, весело блеснула глазами и добавила:
- Тут у нас про него, про Баклана, смехом говорят: "Хороший председатель: хоть и плохо руководит колхозом, зато тринадцать немецких эшелонов спустил под откос!"
Она засмеялась так искренне и простодушно, что улыбнулся и Ковалевич. Арина снова принялась хозяйничать у печи. Работала она, как и разговаривала, - неторопливо, без суеты.
Ковалевич вернулся в свою комнату. На улице синел негустой предутренний сумрак, и из окна были видны голые, съежившиеся от сырости и стужи кусты сирени и черные, как будто истлевшие, стебли цветов.
Ковалевич думал о Баклане. Слова Арины не были для него неожиданными. Он уже знал о последнем партийном собрании в колхозе, об отношениях председателя к парторгу, - об этом ему рассказал вчера Гаврильчик. Правда, Гаврильчик говорил о Баклане неохотно и всячески старался обойти эту, очевидно, неприятную ему тему. Чаще всего он отговаривался двумя словами "сошел с рельсов". Однако Ковалевич и по этим скупым сведениям хорошо представил себе поседение Баклана, и это встревожило его.