Стоял хмурый осенний день. Казалось, что собирался дождь, - воздух был насыщен сыростью, низко плыли косматые, темные тучи. Поле было однообразно голое, пустое, но теперь это не бросалось так в глаза, как после жнива: был уже ноябрь. Кое-где чернели широкие полосы пахоты.

Молотилка стояла посреди поля, между двух скирд. Одна из скирд, крутобокая и высокая, покрытая соломой, была еще нетронута, а другую уже больше чем наполовину обмолотили. На ней суетились несколько женщин, подавая на молотилку снопы.

Колхозники, работавшие на земле, увидев около молотилки Гаврильчика и Ивана Саввича, поздоровались. Женщины кричали со скирды что-то веселое, приветливое, но Ковалевич не мог разобрать ни одного слова - их заглушал гул трактора и стук молотилки. Бывшего командира тут хорошо знали - в его отряде было немало колхозников из этой деревни.

Молотилка не останавливалась ни на -минуту. Она быстро и охотно глотала сноп за снопом, и люди едва поспевали накормить ненасытную машину. Наблюдая за колхозниками, которые так ловко управлялись у молотилки, Ковалевич словно набирался новых сил, чувствовал себя моложе и сильнее. Тревожные мысли о Баклане как-то незаметно рассеялись.

Одновременно Ковалевич с интересом наблюдал за заместителем Баклана. Гаврильчик хоть и был рад, что Ковалевич доволен работой у молотилки, однако не выказал своей радости.

На людях Гаврильчик был нарочито медлителен, старался казаться степенным и рассудительным человеком, но природная живость все-таки иногда неудержимо овладевала им. С виду неприметный и простодушный, с наивными, широко открытыми глазами, он покорял всех спокойной уверенностью и вдумчивостью, которые приходят только с годами и опытом.

"Как он повзрослел!" - не раз подумал Иван Саввич, с удовольствием наблюдая за бывшим подрывником. Он помнил, каким был Гаврильчик в отряде, и никак не мог свыкнуться с тем, что из хлопца вырос такой умелый и хозяйственный человек.