"Да какой свой, - вдруг озлобился Сергей, - крысак он тыловой. Точно, в комендатуру меня хотел отвезти, да позднего времени побоялся. Боевик хренов!".

Для Климова и его товарищей подобное определение пристегивалось прочно, как крепкий ремень к автомату Калашникова, к тем кабульским штабным офицерам, для которых вся служба была сосредоточена исключительно в штабе армии, или, как привычно говорили советские - на горке.

Именно там штабные чувствовали себя как рыба в воде: отутюженные, холеные, четко щелкая каблуками, и подчеркнуто отдавая воинскую честь. Причем, чем старше по званию был начальник, тем небрежнее он все это исполнял.

Иногда Климову казалось, что у штабных исключительно своя война: тайная и невидимая - за ордена, звания и расположение начальства. И все свои силы они бросали именно на эти бои - подковерные. Но все время холуйствовать было делом утомительным. Поэтому штабные оттягивались на младших офицерах лейтенантах, старлеях, капитанах, - особенно из периферийных гарнизонов, которых заносили в Кабул неотложные дела. Штабные обязательно старались их за что-либо выдрать. Как правило, за неловкое отдание все той же воинской чести, выбеленную солнцем форму или же за панамы.

Штабным, привычно сидящим весь день в кабинетах с кондиционерами, было невдомек, что форма имеет свойство выгорать, особенно под палящим афганским солнцем, тем более, когда в казарму или палатку забегаешь только во время обеденного перерыва.

Когда лейтенант впервые попал в Кабул и увидел подобного рода штабных, снующих по прохладным высоким коридорам, с вечно озабоченными лицами, у него сложилось впечатление, что именно здесь находятся истинные труженики войны, ежедневно и ежечасно кующие победу советских войск в Афганистане. А он Климов - бездельник, который не только путается под ногами постоянно занятых людей, но и все время отвлекает их от чрезвычайно важных дел.

Только потом, в другие приезды, лейтенант понял, какие это были "государственные дела".