— A не наоборот! — повторили бесшабашные советники, дивясь моему разуму.

— Если же мы станем фордыбачить, да не захотим по расписанию жить, то нас за это — в кутузку!

— В кутузку! — повторило эхо.

Но, испустив это восклицание, бесшабашные советники спохватились, что, по выезде из Эйдткунена, даже по расписанию положено либеральничать, и потому поспешили поправиться.

— Но по суду или без суда? — почти испуганно спросил меня Дыба.

— И по суду, и без суда — это как будет вашим превосходительствам угодно. Но что касается до меня, то я думаю, что без суда, просто по расписанию, лучше.

— Од-на-ко?!

— Я знаю, вашим превосходительствам угодно, вероятно, сказать, что в последнее время русская печать

— Не прогневайся! — цыркнул было Дыба, но опять спохватился и продолжал: — Позвольте, однако ж! если бы мы одни на всем земном шаре жили, конечно, тогда все равно… Но ведь нам и без того в Европу стыдно нос показать… надо же принять это в расчет… Неловко.

— А если неловко, то надо такой суд устроить, чтоб он был и все равно как бы его не было!

— Вот… это отлично!

— И все это я говорю перед вашими превосходительствами по сущей совести, так точно, как в том ответ перед вышним начальством дать надлежит!

Как ни лестно было для бесшабашных советников это признание, однако ж они сидели друг против друга и недоверчиво покачивали головами.

— Послушайте, однако ж! — сказал Удав, — а как же вы насчет этих расхищений полагаете? Ужели же и это можно… простить?

Он даже не договорил от волнения (очевидно, он принадлежал к числу «позабытых»), и в глазах его сверкнула слеза любостяжания.

— Расхищений не одобряю, — твердо ответил я, — но, с другой стороны, не могу не принять в соображение, что всякому человеку сладенького хочется

После такого категорического ответа Удаву осталось только щелкнуть языком и замолчать. Но Дыба все еще не считал тему либерализма исчерпанною.