— Вставай, поторапливайся, успеть бы в город пораньше. А уж завтракать мы не будем. В городе тебя твоя хозяйка тотчас накормит, да еще получше, чем здесь. А я уж потерплю — поем, когда вернусь домой.

Совсем сонная, глаза еще слипались, Марион вышла из дому, и дверь, глухо стукнув, закрылась за ней.

Марион с мачехой прошли всю деревню, свернули на узкую тропку и пошли лесом.

Было совсем темно, ничего не видать, а тропа была неровная, вилась, крутилась, нежданно поворачивала.

Корни деревьев высокими буграми пересекали ее, кусты цеплялись за платье, и Марион раза два споткнулась и чуть не упала.

Мачеха оглянулась и заворчала:

— Смотри под ноги. Упадешь — порвешь платье, расквасишь нос. Тебя никакая хозяйка не захочет взять.

И Марион так внимательно стала смотреть под ноги, что уже ни о чем другом не могла думать, и поэтому совсем не чувствовала печали, навсегда покидая все, что с самого рождения было ей близко и привычно.

Уже светало, когда они выбрались на большую дорогу. Здесь идти было много легче, и Марион, оглядываясь по сторонам, увидела, сколько людей идет по этой дороге — огородники с тачками овощей, женщины с корзинкой яиц или живой курицей под мышкой, путники в запыленной одежде. Но вот удивительно — никто им не поклонился, не пожелал доброго утра, не спросил, по какому делу они собрались так далеко. А когда мачеха первая раз-другой поздоровалась, ей не ответили.

С чего бы такое невежливое поведение? В деревне так не принято. Но, немного подумав, она сообразила, с чего это.

«Ведь в Париже такое ужасное множество людей, даже невозможно представить себе сколько. И если они будут приветствовать всех встречных и говорить: «С добрым утром, кумушка!» и «Каково поживаете, сосед?», то ведь им целого долгого дня не хватит поздороваться со всеми. И ни о чем другом они уже не смогут говорить, и ничего за весь день не успеют сделать».