Мачеха обернулась к Марион, но та улыбнулась, покраснела и прошептала:
— Я ничего. Я уже принюхалась.
Мачеха снова повернулась к старушке и сказала, презрительно кривя рот:
— Вот уж никогда бы я не подумала, что ваш Париж такой грязный город.
— И вовсе не грязный, — обиженно возразила старушка. — У нас очень заботятся о чистоте. Все жители обязаны за свой счет нанимать телеги и вывозить нечистоты в поля. Но, конечно, не всякому это нравится. Ты, например, стала бы платить за телегу?
— Ни за что! — решительно сказала мачеха.
А старушка продолжала:
— Вот видишь! И, понятно, многие хозяева по ночам тайком выкидывают нечистоты на ближайшую площадь или попросту бросают в Сену, хотя это строго запрещено. А хоть бы и наняли телегу. Телеги тряские и по пути роняют поклажу по всей улице святого Гонория, и на дороге к Поросячьему рынку, и дальше, к Мельничному холму. Ну конечно, оно и пахнет. Вставай, они проехали.
Они вошли в город, и старушка тотчас запела:
Несколько раз они останавливались, и старушка продавала пучки салата выбегавшим из домов служанкам.
Марион крепко уцепилась рукой за юбку мачехи и, задрав кверху нос, запрокинув голову до боли в затылке, с удивлением разглядывала дома. Уж такие высокие, двух- и трехэтажные, и верхние этажи выступают один над другим и нависают над головой, и неба и солпца над ними не видно, и уже день, а сумеречно, будто перед грозой. И как это люди живут там и не боятся упасть, потому что у людей ведь нет крыльев, как у птиц, которые могут гнездиться даже на верхушках колоколен. И неужто ей тоже придется жить в самом поднебесье? Как там наверху ногами ступать — не оступиться, взбираясь по лестнице?
Тут мачеха одернула ее и сказала: