И такие у них всех громкие голоса, то сварливые, то капризные, то визгливые, что у Марион зазвенело в ушах. И оттого что она все время вертела головой, стараясь поймать их взгляд, и широко всем им улыбалась навстречу, у нее сводило скулы и стучало в висках, и пестрая толпа плыла и кружилась, дома нагибались, вздымалась мостовая, и уже не было сил стоять прямо. Пришлось упереться в стену пальцами, чтобы не упасть. А хозяйки проходили мимо и смотрели поверх ее головы на других служанок и уводили их за собой.

День клонился к вечеру; ряды служанок поредели, и остались только те, которые никому не были нужны — слишком старые или слишком изможденные, тупые, равнодушные и отчаявшиеся.

И когда уже не оставалось никакой надежды, вдруг посредник подошел к Марион, и рядом с ним шла хозяйка.

На пей было длинное темное платье, отороченное мехом, и жестко накрахмаленная головная повязка, торчащая острыми углами. Она скрестила полные руки и уставилась на Марион своими выпуклыми глазами.

Под этим взглядом Марион смутилась, покраснела и задрожала. Узелок выскользнул из пальцев, упал в лужу, и она не посмела нагнуться, поднять егo.

Посредник говорил:

— Обратите внимание, как легко она покраснела. Сразу видать, что она еще не испорчена, прилежна, молчалива и будет чувствительно воспринимать выговоры.

Хозяйка колебалась. Углы рта у нее опустились, лицо стало брезгливым и взгляд рассеянным. Оно проговорила:

— Уж очень тощая.

Но посредник уговаривал:

— Но что же с того, и это очень хорошо. Эти толстые девушки все такие лентяйки, говорят без почтения и позволяют себе вольности, так что неприятно это терпеть.

— Это правда, — сказала хозяйка и глубоко вздохнула.

Порывшись в кошельке, подвешенном к поясу, достала несколько монет и протянула их посреднику.