Бабушка вздохнула.

- Чего ты вздыхаешь? - сказал Ерофей Кузьмич. - Надо не вздыхать, а радоваться, что такое пережили и опять дальше живем. И еще как! Может, ты жалеешь, что мы не уехали тогда отсюда, из Сталинграда?

- Не жалею я об этом нисколечко, - сказала бабушка. - Я только удивляюсь, как мы выжили. Ведь сколько народу на наших глазах погибло! Ведь железо и то горит на огне и ломается. Камень и тот не выдерживает. А мы...

- Гордость в тебе непомерная, - улыбнулся дедушка. - Самолюбие в тебе очень крепкое. Тебя послушает кто со стороны, так может подумать, что это ты сама и Сталинград отстояла...

- Не сама, но со всеми тут была и действовала, - сказала бабушка. - И этого у меня никто не отнимет.

- Ну, это правильно, - согласился Ерофей Кузьмич. - Но только вздыхать не надо. Я этого больше всего не люблю, когда попусту, беспричинно вздыхают. К нам вон внук приехал, и ему интересно что-нибудь новенькое послушать...

- Напротив, я хотел, спросить, как вы жили, - сказал Петя. - Я ведь только по книгам знаю, какая была Сталинградская битва. В кино это видел. А вы тут, можно сказать, участвовали...

- Конечно, можно сказать, участвовали. Все делалось на наших глазах, оживилась бабушка. - А что делалось, это сейчас даже пересказать невозможно. И я сама удивляюсь. Я так, наверно, и помру удивленная. Ведь чуть не все сто дней мы тут ползком передвигались. Все ползком, ползком, на четвереньках, чтобы уберечь себя от какой-нибудь пули, или от осколка, или еще от чего. Из окопа в окоп, из трубы в трубу, из подвала в подвал, из блиндажа в блиндаж, все ползком. Так и переползли взад-вперед весь наш город. А потом уж вот сюда выползли, в этот поселок, к самой Волге. Уже бои кончились, а мы все в блиндаже жили. Жить-то было негде. Даже коробок от домов не осталось. Один битый, горелый кирпич. Дедушка лежит в блиндаже контуженый, а я около него хлопочу, как умею, вроде медицинской сестры милосердия.