Дедушка тогда прибежал на пристань, а пароход уже отошел. Пароход был на середине реки, когда налетели вражеские бомбардировщики и стали бомбить его. Бабушка закрыла лицо руками. А дедушка все смотрел и смотрел на гибнущий, беззащитный пароход, на кипящую вокруг парохода воду, в которой должен был утонуть его единственный внук. Он видел, как от того берега отплыли к пароходу лодки. Но разве спасешь кого-нибудь в этакой беде?

- Утопила мальчика, не послушалась, утопила, - сказал Ерофей Кузьмич.

Но увидев, что бабушка упала на траву и бьется в судорогах, точно хочет закопаться в землю, растерялся страшно.

- Ну, Надея, ну что же теперь делать, Надея? - говорил он, склонившись над ней.

Потом встал, зачерпнул картузом из реки воду с плавающей поверх нефтью и подал ее жене.

- Ну, Надея, ну, опомнись, Надея! Нам не то еще, наверно, придется испытать...

Никогда он не успокаивал ее, никогда не сулил несбыточного. Ни в молодости, когда женился на ней, заняв для свадьбы сапоги у товарища. Ни в старости, когда вдруг тягчайшие беды, порожденные войной, постигли их.

Он поднял с травы жену, еще содрогавшуюся всем телом, и повел домой, поддерживая за плечи, с которых свисали цветастые лохмотья обгоревшего платья.

Она тихо плакала, прижимаясь к нему, и все твердила одно и то же:

- Ты прости меня, Ерофей Кузьмич, не послушалась я тебя, утопила мальчика. Это правильные твои слова - "утопила". Но ведь думалось, сделаю лучше ему. Ведь кругом гляди-ка что творится... Что же дальше-то будет?

- Не знаю я этого, Надея. Ничего я не знаю, - говорил Ерофей Кузьмич. Нам бы только теперь домой добраться, до нашей квартиры, чтобы ты прилегла, отдохнула, капли какие-нибудь приняла. Есть ведь у тебя разные капли... Дальше-то все еще хуже будет... Надо силу беречь...

Однако дойти до дому по прямой дороге было теперь невозможно.

Обе улицы, ведущие от пристани к дому, были завалены горячим камнем обрушившихся домов. Пришлось идти кружным путем.