- Вчера в городе кино смотрел,- сказал Лука Лукич, "Иван Грозный". Хорошая картина, только с названием я не согласен. Для кого он, понимаешь, Грозный был? Для боярства и купечества, а не для народа. Я считаю, самое ему подходящее название не Иван Грозный, а Иван Серьезный.

- Это верно,- сказала Вера, сворачивая на свое,- серьезному мужчине жена всегда рада. А у сестры моей муж попался никудышний. Мендель - еврей. Бросил ее с двумя детьми.

- Не в том дело, что еврей,- медленно, рассудительно шевелил губами Лука Лукич,- это я не согласен, как у нас некоторые к евреям относятся. Маркс был еврей и Яков Свердлов. Какой человек, важно, а не нация.

Такие слова Луки Лукича Ульяне понравились, она подняла глаза и посмотрела на него уже мягче. Луке Лукичу было лет сорок пять, и если б сбрил бороду да нос был бы не так толст, то имел бы лицо даже приятное.

- Двое детей, говорите,- боролся со словами выпивший Лука Лукич,- я люблю малых... Семью мою немцы-фашисты сожгли в сарае вместе с другими односельчанами за то, что в деревне немца убили... Жену и троих маленьких.- Он вынул платок и приложил его к глазам.

За столом притихли. Никита дожевывал кусок холодца, но Вера его дернула, и он остался сидеть с полным ртом, пока Лука Лукич не отнял платок от глаз.

- Воспоминания,- сказал Лука Лукич, утер слезы и громко в этот платок высморкался.

Только после этого Никита дожевал кусок.

- "Не в шумной беседе друзья узнаются,- сказал Лука Лукич,- друзья узнаются с бедой. Коль горе настанет и слезы польются, тот друг, кто заплачет с тобой".

- А мы, Лука Лукич, все плакали,- сказала Вера.- Верно, Никита? Когда вы начали про деток...- И она приложила платок к глазам, громко всхлипнула.

- А где же детки? - спросил Лука Лукич.

- Нету деток,- сказал Никита,- деток немцы в сарае сожгли.

- Тю на тебя,- сказала Вера,- он когда выпьет. Лука Лукич, не помнит, что говорит. Лука Лукич про Ульяниных деток спрашивает.- И через стол быстро шепнула Ульяне: - Позови Тоню и Давидку.