- Нет, уж сейчас мне ясно, отчего он рехнулся, - и указал пальцем на вино. - Так ты утверждаешь, - обратился он прямо ко мне, - что дерево все видит, не так ли?..

- Да! - подтвердил я.

- А камень?

- И камень тоже.

- А река?

- И река...

Он призвал на мою голову благословенье божье и повернулся к бабушке:

- А что, калбатоно Дареджан, выходит все хоть куда! Скажем, ты дерево... ну, хоть эта яблоня, Хазарула... Если ты, как болтает твой парень, и видишь и слышишь... неужто ты сразу не заметишь мутрука... мужика вроде меня с топором на плече. Подходит и хочет тебя срубить. Понимаешь, срубить?! Все видишь и знаешь, а бежать не можешь! Долго ли тут сойти с ума? - вопросил Анания и вновь протянул пустой стакан, но бабушка почему-то замешкалась. - Налей, женщина! - вскричал Анания Салуквадзе. Главное, что я должен тебе поведать, еще впереди.

Бабушка наполнила его стакан.

- Ты, бичо, хоть и городской, - воззвал он ко мне, - пора уже, пора тебе освоить нашу крестьянскую премудрость. Трех вещей не станет держать у себя крестьянин: скотину, не дающую потомства, бесплодное дерево и бездетную... - Тут Анания заколебался, уставясь на бабушку.

- Нечего на меня таращиться, Анания, - рассмеялась бабушка. - Говори, договаривай, не стесняйся. Не будь у меня сына, откуда бы взяться внуку?

- Твоя правда... И бездетную бабу... У твоей бабушки Дареджан было семеро душ детей. Вот так-то...

- Чего ты хочешь от меня, дядя Анания? - спросил я.

- Почему не рубишь дерево? - спросил он в ответ.

- Жалко мне его.

- Значит, бичо, дерево пожалел? Твои, почитай, сверстники на фронте под танки с гранатами ложатся, а ты...

- Бедная наша страна, где ей с такими молокососами Гитлера свалить!

- Нет, не смей говорить так, калбатоно Дареджан! - вспылил вдруг Анания.