- Отдыхать не даете? - обозлился милиционер. - Я человек нервный...

- Плевать мне на твои нервы, - сухо отрезал Батыев. - Иди. Предупреждаю: если Головачев не будет арестован, завтра же будешь уволен.

Всю ночь коптели в сельсовете две крохотные керосиновые лампочки. Едкий запах махорки смешивался с тяжелым керосиновым воздухом. Всю ночь работала комиссия содействия хлебозаготовкам.

Бедняки группами ходили по селу. Стучались в избы кулаков, богатых и зажиточных крестьян, осматривали и проверяли запасы хлеба, вызывали хозяев в сельсовет.

То-и-дело хлопала дверь. Входили. Уходили. Выше подвертывали в лампе фитиль. Сельсовет походил на полевой военный штаб. Поступали вести о ходе сражения. Отдавались приказы.

Кауров, богатейший на селе хозяин, уличенный в спекуляции хлебом, драчливый и злой, стоял в углу около печки и робко плакал, вытирая слезы грязным, затрепанным подолом армяка:

- Господи!.. Нет у меня хлеба... Пощадите детей... Детушек... Не продавайте с торгов... Дочь у меня недавно умерла... Бог обидел, и вы хотите...

В незнающем его человеке Кауров легко может вызвать жалость. Здесь, в сельсовете, он действительно беспомощен и несчастен. Однако, если не ошибается деревенская молодежь, сегодня в сельсовет стреляли Головачев и Кауров.

Разумовский тщедушен, невзрачен. Одежда на нем - не может быть рванее. Он безостановочно грозит пальцем, хитро прищуривается и явно издевается:

- Говорите, коли не дадим хлеба, рабочий тоже товара не даст?.. До ужасти обидно!.. Вы много мужикам товара даете? Вот он - товар, на мне...

Разумовский двумя пальцами натягивает лоскут драной домотканной свитки.

- Суконце-то каково! Дорогой товар. Заграничный товар. Международный пролетариат делал.

Разумовский показывает на грязную холстинковую портянку:

- А кожевенный товар! Хром. Шевро. Каждый день в этом лаковом сапоге щеголяю...

А мы с Батыевым думаем: пойдет хлеб или нет?