Классическая еврейская голова на шее с бусами. Смог бы я ее защитить ее от неразборчивых знакомств со славянскими тупицами, которые спокойно забьют ее доской от скамейки с гвоздем на конце? Могли бы пойти ко мне, я показал бы ей диски, явился бы в блеске и буйстве своего тайного лица: Но дома у меня тоже, блядь, такое, шо:

Я вдруг подумал с испугом, что в гостиной, пока мы здесь сидим, могут выпить все вино. Признаки алкоголизма меня приятно волновали. Я становлюсь взрослым, как Пшеничников, Пуня, Стоунз. Реже рыгаю, в отличии от Азика. Стал реже рыгать, рыгать стал реже:

- Окей, я ухожу, - промолвил я женственно-томным сиповатым голосом киногероя, не двигаясь с места, - эта комната для вас.

"Жопка" одобрительно улыбнулась уголками губ. Я поднялся. Югославские платформы стукали по полу, как шахматные фигуры.

Я был убежден, что не смогу кончить над домашней ванной Клыкадзе; плескаясь в ней при мне, он мочился себе на огромный живот, но не по этому: Просто слишком ничтожны мои впечатления от уединения с этой "Людой" from outer space, чтобы появилась, по выражению Азизяна, "малафья" и сперматозоиды-новомученики полетели в шахту с волосами, мыльным осадком и песчаными шариками.

Прав Стоунз - лучше бухать. Слушать редкие диски и в нужных местах глушить крымский "мицняк". Кстати, "мицняк" с недавних пор куда-то исчез (как оказалось навсегда). Какая у нее фамилия, имеет ли она привычку рвать, когда психует, своими лошадиными зубами носовые платки? Чем от нее завоняет на вторые сутки одиночного заключения без воды, nay, без унитаза там, или хотя бы горшечка. Кровать Клыкадзе выглядела так, точно под нею непременно должен был стоять горшок, который как немецкий шлем я бы надел "жопке" на голову. Мой врожденный садизм проявлялся в детстве в виде желания прикрывать головы жертв, помимо их воли, унизительными головными уборами.