Увидав, что к дому шагает толстяк-полицейский, братья в испуге отпрянули от окна. Но поздно: Ванна-дер-Бак их уже заметил. Он прошлепал по грязной селедочной луже в лавку — бабушка с горестными причитаниями все подтирала пол, — прогрохотал по лестнице и ринулся к братьям. Услыхав за дверью шаги, сорванцы затряслись от страха и юркнули под кровать. Но Ванна-дер-Бак, увидев торчащую из-под кровати левую пятку Питерке, вмиг обнаружил укрытие. Вытащил их, схватил обоих за шиворот — одного правой, второго левой — и тут же сволок по ступенькам вниз, на улицу. Увидев, что внуков арестовали, бабушка громко заголосила. Но сердце у Ванна-дер-Бака не дрогнуло: он решительно зашагал к Тюльпанному Рву, в городскую тюрьму.

— Мы больше не будем! — выл Питерке.

— Мы будем хорошими! — хныкал Дитерке.

— Дяденька, отпустите! — кричали оба.

Но полицейский, не слушая их воплей, бросил преступников в камеру, захлопнул тяжелую дверь и с лязгом повернул ключ в замке. Потом утер потный лоб и сказал:

— Ваше счастье, что заперты! Еще чуть-чуть, и я бы вам по первое число всыпал! Ух, как я зол!

Между тем городской совет во главе с бургомистром привел дорожные знаки в порядок. И движение в Манекен-Панекен-Берге наладилось.

Спустя два дня открылся в ратуше суд. На скамье подсудимых — Дитерке и Питерке. Народу набилось тьма-тьмущая, а впереди, в самом первом ряду, сидела бедная бабушка. Она умоляла судью пожалеть внучат. Но судья объявил, что в таких случаях никого жалеть нельзя. Никак нельзя! — подтвердил Ванна-дер-Бак. И стали они судить да рядить, как бы с умом и пользой наказать сорванцов. Первым слова попросил полицейский.

— Дамы и господа! — сказал Ванна-дер-Бак. — Подсудимые Дитерке и Питерке показали нам, что у них есть талант. Они хорошо рисуют. Но талант свой употребили на скверную выходку. Так вот я что думаю. Пусть-ка подправят и обновят все старые и размытые от дождя дорожные знаки. У нас в Голландии много такого добра. Когда самый последний дорожный знак засияет как новенький, пусть идут на все четыре стороны.