Вот этой то психологии, этой пряности Ксении, вероятно, и недоставало в сверстниках для полного кайфа -- я же автоматически, по принадлежности к собственному поколению, сумел пряность привнести, иначе нечем мне объяснить, что, хоть и демонстрироваланезависимость, -- навсякий без исключения мой звонок, навсякое предложение встретиться онаоткликалась с готовностью, никогдане отговариваясь ни занятостью, ни месячными -- у меня даже создалось впечатление, что онадежурит у телефона: слишком редко нарывался я надлинные безответные гудки. Но при этом онаникогдане стремилась вывести наши отношения зарамки постели и, едвауспокаивалась после перехлестазеленого глазка, -- старалась меня выпроводить. Кудасложнее объяснить чем взяламеня она: афинской этой, античной естественностью, что ли, которую я не встречал ни разу и у самых последних блядей-алкоголичек моего поколения? во всяком случае, возвращаясь из командировки, прежде всего я звонил Ксении и впервые в жизни смутно начал чувствовать себя перед женою виноватым.

Позже началась психиатрия: гадливость, вселившаяся в меня с поимкою Геры наместе преступления, проявляя упорство таньки-встаньки, обращалась почему-то не нажену, не наужасного ее любовника, которого, прежде чем увидеть в собственной постели, я встречал несколько раз поддатого у магазина(он даже фигурировал наодном из негативов идеологического брака), ни, в конце концов, насебя, что было бы хоть как-то логично -- гадливость неизменно обращалась именно вот наКсению. Мне навязчиво казалось, будто онаболее всех прочих замешана, виноватав моем ЫМаскарадеы и придает ему непристойную фарсовость. Меня угнеталамоя связь, мне хотелось ее разорвать,