- Какая же тут разница?

- Отец жалеет, а родитель - родит и бросит.

- Кто же был ваш _родитель?_

- Мизантроп.

- Чем он занимался?

- Дворянин - развлекал свою ипохондрию.

- Ну, а мать, разве и она о вас не заботилась?

- Чем ей заботиться? - она из крепостных девок была.

- Так вы, значит, из податного звания?

- Нет; из благородного, - мизантроп ее за чиновника выдал.

- Вы все путаете.

- Ничего не путаю: родитель был один, а отцом другой числился; муж материн в казначействе служил.

- Да вы чью фамилию-то носите?

- Материного мужа.

- Ваша матушка, верно, была очень красива.

- Ну вот... Разумеется, не такая, как я. А у него все равно были всякие: и красивые и некрасивые, и всех замуж выдавал.

- И приданое давал?

- Матери пятьсот рублей дал, за чиновника, а которых за своих - тем не давал.

- Значит, он вашу матушку больше других любил.

- Время такое пришло: эманцыпация. Крепостные не захотели без награждения. А он рассудил, что если с награждением, так уж все равно за благородного. Чиновник и взялся.

- Выходит, вы все-таки счастливее других.

- Не вижу, те наделы получили, а я нет.

- А чиновник вас не обижал, воспитывал?

- Мы у него не жили, он с матерью очень дрался; она назад убежала.

- К мизантропу?

- Да; меня швырнула ему, а сама утопиться хотела. Он нового суда побоялся и взял нас.

- Тут вам хорошо было?

- Ничего не было хорошего: меня к акушерке на воспитание в город отдали.

- Это добрая была женщина?

- Шельма; сама все с землемером кофей пила, а мне жрать не давала. И землемер очень бил.

- Зачем?

- Так; напьется и бьет по головешке. Я оттого и расти перестал - до двенадцати лет совсем не рос. В училище отдали: там начал жрать и стал подниматься. А пуще в пасалтыре морили.