- Вот так мы и рассуждаем все. Но вы же даже не дослушали, в чем там дело у меня. Как же так можно? - у Князева родилась слабая надежда, что его хоть раз в жизни дослушают до конца, поймут. - Вы дослушайте... хотя бы главы две. А?

Кайгородов помолчал, глядя на Князева... Почувствовал, что жалость его к этому человеку стала слабеть.

- Да нет, чего же?.. Зря ты все это, честное слово. Послушай доброго совета: не смеши людей. У тебя образование-то какое?

- Какое есть, все мое.

- Ну, до свиданья.

- До свиданья.

"Подосвиданькались" довольно жестко. Кайгородов ушел. А Князев сел к столу и задумался, глядя в стену. Долго сидел так, барабанил пальцами по столу... Развернулся на стуле к столу, достал из ящика тетради, раскрыл одну, недописанную, склонился и стал писать.

В дверь заглянула жена. Увидела, что муж опять пишет, сказала с тихой застарелой злостью:

- Ужинать.

- Я работаю, - тоже со злостью, привычной, постоянной, негромко ответил Николай Николаевич, не отрываясь от писания. - Закрой дверь.

2. "О СМЫСЛЕ ЖИЗНИ"

Летом, в июле, Князев получил отпуск и поехал с семьей отдыхать в деревню. В деревне жили его тесть и теща, молчаливые жадные люди; Князев не любил их, но больше деваться некуда, поэтому он ездил к ним. Но всякий раз предупреждал жену, что в деревне он тоже будет работать - будет писать. Жене его, Алевтине, очень хотелось летом в деревню, она не ругалась и не ехидничала.

- Пиши... Хоть запишись вовсе.

- Вот так. Чтобы потом не было: "Опять за свое!" Чтобы этого не было.

- Пиши, пиши, - говорила Алевтина грустно. Она больно переживала эту неистребимую, несгораемую страсть мужа - писать, писать и писать, чтобы навести порядок в государстве, ненавидела его за это, стыдилась, умоляла брось! Ничего не помогало. Николай Николаевич сох над тетрадями, всюду с ними совался, ему говорили, что это глупость, бред, пытались отговорить... Много раз хотели отговорить, но все без толку.