БОРЩ. Да, история... Ну что, тогда за прадедушку?

РЫСЬ. За прадедушку.

Пьют. Едят.

РЫСЬ. Хлеб! Сало!

Появляются слуги.

РЫСЬ. Принесите еще дров. Только не березовых, а сосновых. Я слышал, сосну уже занесли в Красную книгу. Мы хотим экологически нечистого огня.

Слуги приносят дров, кладут в камин.

БОРЩ (рыгает). Рысь... ну а когда о деле поговорим? РЫСЬ (смотрит в огонь). О деле? О деле... Что-то мне не хочется о деле. Надо, а не хочется.

БОРЩ. Почему?

РЫСЬ (наливает себе водки, подносит к губам, но неожиданно выплескивает в огонь). Почему! Потому что как вспомню, за чем ты сюда прискакал, так сердце останавливается.

БОРЩ. Тебе жалко коллекцию отдавать?

РЫСЬ. Жалко. Мне вообще-то мало чего жалко. А коллекцию жалко.

БОРЩ. Ну... а зачем ты идешь на это?

РЫСЬ. Не от хорошей жизни. Я не могу больше быть хранителем.

БОРЩ. Почему?

РЫСЬ. Потому что мое экологически нечистое существование продлится еще не более чем полгода. БОРЩ. Что у тебя?

РЫСЬ. Раньше это называли раком крови. Слышал про такую болезнь?

БОРЩ. В детстве. Ее трудно вылечить?

РЫСЬ. Без стационара невозможно. А лечиться в тюремной клинике я не хочу. Меня там медвежьими яйцами не угостят (плещет водку в огонь). Если я завтра врежу дуба, коллекцию растащат по кускам. А я дал слово Пастухову, что сохраню его коллекцию.

БОРЩ. Ну, ничего. Сохранят французы. У них крыша самая надежная в Европе.

РЫСЬ (не слушая его). Все хуево, очень хуево. Круги сужаются. Тридцать два года пастуховская коллекция хранилась в России. Сейчас мы вынуждены отправить ее в Европу. Это хуево. А еще хуевей, что человек, который это должен сделать, сидит рядом со мной и спокойно ест и пьет (смеется). Не знаю. Борщ! Может я вконец отстал от современной поварской жизни и не учитываю ваши новые нравы, но... Тебе сколько лет?