- Только я не был ни в одной стране, вот что плохо...

Я даже, кажется, хихикнул после этих слов.

Он сразу резко изменился в лице. Бедняга, он придавал колоссальное значение моему отзыву!

Он разглядывал мою подпись Шевелил губами и был чертовски сосредоточен.

Потом он взглянул на меня.

Глаза его блеснули недобрым холодным блеском. Этого мне не хотелось. Можно было с ним поговорить. Покритиковать его выставку, его неправильные понятия... А он зло и холодно смотрел на меня, а потом сказал:

- Нам больше не о чем разговаривать.

- Ну, не о чем, так не о чем,- сказал я.

Я с ним то на "ты", то на "вы" начал, впрочем, и он тоже. Глупости сплошные, оторвали от работы и еще разговаривать не хотят...

Я к нему хорошо относился. Ко всем я хорошо относился. Никогда ничего плохого я к нему не имел. Никогда я его не знал раньше и не видел. Монотипии и офорты, в общем, в порядке вещей. Ерундовые, правда, работы, но человек же их делал, а не обезьяна, непременно там есть что-нибудь хорошее, если их человек делал, если повнимательней, душевней отнестись, хотя, безусловно, такие работы обезьяна тоже может сделать...

Я хотел похлопать его по плечу, успокоить, но он вырвался, отбежал в конец зала и оттуда крикнул:

- Ы-ых!- подняв вверх кулак.- Вы не Федоров! Вы - другой!

А почему он решил, что я Федоров?!

БОЛЬШИЕ СКОРОСТИ

В купе были я и он.

Поезд мчался, и за окном, как всегда, все мелькало.

- Несется как бес,- сказал он.

- Это верно,- сказал я,- здорово несется.

- Сто двадцать километров в час,- сказал он.

- Неужели сто двадцать? - сказал я, хотя знал, что сто двадцать.

- Да, да! - сказал он.- Представьте себе! И не то еще будет!

- А что будет? - спросил я. Хотя я-то знал, конечно, что будут поезда когда-нибудь еще быстрее ездить.

- Вы "Технику - молодежи" не читали? - спросил он.